Hornet (a_lamtyugov) wrote in vietnamwar_ru,
Hornet
a_lamtyugov
vietnamwar_ru

Categories:

Роберт Мейсон, "Цыпленок и Ястреб"

Все разом не влезло, пришлось разбить на три части.


Судя по всему, наш предыдущий доклад был гласом вопиющего в пустыне. Мы вернулись с нашего марафона с «Сапогом-6» всего за два часа до этого. Шейкер знал, что сегодня у нас уже были восемь часов налета, и еще двадцать вчера. Он что, хочет нас убить?
– Нет, я не хочу вас убить, – я остановил Шейкера на тротуаре комплекса советников. – Мейсон, ты в части новенький, только что из летной школы, и я отвечаю за твою подготовку. Тебе нужен весь ночной налет, какой только можно получить.
– Но…
– Ты ведь этой ночью поспал немного, так?
– Да.
– Так что будь готов к 2000, – и он ушел прежде, чем я успел открыть рот. Я хотел сказать ему, как мне сейчас паршиво и как я вымотался. Но вместо этого я почувствовал гнев.
«Только из летной школы, да?» – думал я, направляясь в столовую. – «Ночной налет, значит? Хочешь посмотреть, выдержу ли я? А вот и посмотрим!» Теперь у меня появилась цель, перевесившая желание жить.

АСВ позволила нам сесть без помех. Они даже подождали, пока борттехники и стрелки начнут грузить раненых. Как только они убедились, что мы на земле и заняты, то начали.
Что нас спасло, так это безлунная ночь. Сидя в кабине, я вообще не различал два «Хьюи», стоявшие передо мной. Все наши бортовые огни были выключены. Единственным источником света была слабенькая красная подсветка приборов – до тех пор, пока чарли не начали стрелять. Спереди, от темной линии деревьев, понеслись ярко-красные трассы. Враги не видели нас, а потому без разбора поливали всю зону. «Сапоги» рассыпались и открыли ответный огонь.
– «Желтые», взлетаем! – крикнул Шейкер. И взлетел. Он не увидел, что его борттехник был снаружи, пытаясь добраться до очередного раненого. На несколько часов борттехнику пришлось стать «сапогом».
До крика Шейкера мы успели взять четверых. Две машины следом за нами взлетели пустыми.
Мы взлетели прямо в трассы. Солдаты АСВ стреляли на наш шум и попадали. С моей позиции выглядело все довольно скверно. Я был за управлением и на взлете быстро метнулся влево-вправо; мне казалось, что я и в самом деле могу увернуться от пуль. Пока я уворачивался, мир удалился от меня. Звук пропал. Мимо потоком пролетали красные шары. Как только я смутно увидел горизонт, то сделал резкий разворот влево. Красная смерть оставила меня и лизнула небо в поисках остальных.
Звук вернулся, и я услышал переговоры по радио. Попадания пришлись в четыре машины из пяти. Мы стали исключением. Поразительно, но никого из людей не задело.
В зоне еще оставались восемь раненых, за которыми надо было вернуться, плюс борттехник Шейкера.
Мы вернулись в Плейку и разгрузили раненых. По дороге Шейкер приказал двум экипажам присоединиться к нему, чтобы вернуться. Райкера и меня выбрали, чтобы попытать судьбу еще раз.
Часом позже, когда мы приближались к зоне, «сапоги» сообщили Шейкеру, что она стала слишком горячей, а потому он решил приземлиться в двух милях от нее и подождать. Я помню, что был настолько накачан адреналином, что хотел вернуться, несмотря ни на что. Мне даже показалось, что Шейкер трусит.
Заглушив двигатели, мы оставались пристегнутыми в кабинах. Место нашей посадки покрывала чернильная темнота. Эта зона была отбита днем и считалась безопасной, но никто в такое не верил. Мы были начеку.
Теперь адреналин постепенно улетучивался. Я сидел в своем кресле, перед глазами у меня плыли мелкие белые пятнышки. Силы ушли. Неопределенный, темный мир, окружавший меня, смешивался с моими мрачными мыслями. Как-то это должно кончиться, думал я. Ясности мысли не было. Если ВК меня не угробят, я угроблю себя сам. Зачем Шейкер притащил нас в эту пустоту и держит? Райкер и я молчали.
Я услышал, как маленький вертолет-разведчик (Н-13) кружит над местом, где ждали окруженные люди. Разведчик из эскадрильи 1/9. Я представил себе его пилота, ощетинившегося револьверами 45-го калибра из вестернов, в ковбойских сапогах, с ухоженными усами и твердо посаженной челюстью. Сейчас он вглядывается в темноту, пытаясь разглядеть признаки присутствия АСВ. Теоретически, он должен был лететь низко и медленно, чтобы ВК начали по нему стрелять. Потом – если останется жив – он мог передать координаты обнаруженного противника артиллерии или ганшипам. Четырнадцать из двадцати пилотов этой разведывательной части погибли меньше, чем за полгода .
Он кружил наверху, невидимый. АСВ не реагировала никак. Ему надоел такой пассивный поиск, и то ли он, то ли его борттехник начал обстреливать джунгли из ручного пулемета. Трассеры образовали красный язык пламени, выгнувшийся из ниоткуда. Это сработало. После нескольких очередей АСВ открыла по нему огонь. Из джунглей вырвались трассы, направляясь туда, где, по их мнению, он находился. Когда они начали огонь, он прекратил. Они всего лишь выдали ему свое положение. Через несколько минут с какой-то близкой к нам позиции заухали минометы. Обстрел шел почти пять минут. Разведчик вернулся, чтобы посмотреть на результаты. Он опять начал стрелять по джунглям и пролетел еще ниже, чем в прошлый раз, но огня на себя не привлек. То ли пулемет был уничтожен, то ли враги поумнели. Нам предстояло выяснить, какой вариант правилен.
Шейкер послал своего стрелка в темноту, по строю машин, чтобы сообщить: полетим по одному. Запускаемся, ждем и слушаем эфир, пока он не выберется.
Мы ждали, пока Шейкер и следующий вертолет благополучно не добрались до места и не улетели. Мы были последними.
Заход на посадку оказался сверхъестественным, потому что я не включал огни. Здоровой посадочной фары и даже маленьких бортовых огней хватило бы, чтобы стать отличной мишенью. Пулемет, похоже, выбили, но «сапоги» теперь говорили, что со стороны деревьев идет снайперский огонь. Я вел машину и решил идти до конца. Я связался по радио с «сапогом», который пообещал зажечь фонарь, когда я подойду ближе. Выровнявшись примерно в нужном месте, я начал мягкое снижение в темноту. «Сапог» вел меня по радио:
– Ага, теперь левее. Отлично идешь. Вот так и дальше. Чуть ниже. Наверное, надо немного вправо. Порядок, теперь ты должен видеть фонарь. Видишь?
– Вас понял.
Матовый свет армейского фонаря со специальным фильтром возник в реальности передо мной, превратив своего владельца в мишень.
Единственное пятнышко света в кромешной тьме сообщает вам не так уж и много. Вы можете быть и вверх ногами. Никаких других ориентиров не было и казалось, что огонек куда-то уплывает в темноте. Я перемещал взгляд, не глядя на фонарик постоянно. В такие моменты дезориентация – обычное дело. Я так до конца и не понял, как мне это удалось, но вертолет сел прямо перед фонариком; полозья мягко опустились на землю, прежде чем я осознал, что она близко. Судя по всему, на нашем заходе снайперы в нас не стреляли. Конечно, я узнал бы об этом, только если бы в нас попали, или если бы сообщили «сапоги».
Мы взяли оставшихся раненых – двоих на носилках и одного ходячего. Прежде, чем мы взлетели, парень с фонариком тоже запрыгнул на борт.
Взлетал я очень осторожно и обошел старую пулеметную позицию, сделав резкий разворот, как только мы миновали деревья. Топлива оставалось немного и «Хьюи» был легким. Какое-то время я шел на небольшой высоте, разгоняясь, а потом взял ручку на себя, чтобы взмыть в ночное небо. Я включил наши бортовые огни, чтобы нас было видно с любой другой машины, и через 3000 футов и тридцать секунд мы увидели, как к нам всплывают трассеры пятидесятого калибра, большие, как бейсбольные мячи. Я выключил огни, и когда мы снова стали невидимыми, обстрел прекратился.
В ходе получасового полета назад в Плейку человек с фонариком не прекращал говорить.
– Мистер Райкер, – сказал стрелок, – этот парень, который к нам залез, психованный какой-то. Трещит без умолку, но не говорит в мой микрофон.
Райкер в свою очередь взялся за управление и я обернулся, чтобы посмотреть на паренька, сидевшего на скамейке рядом с ревущим потоком воздуха. Он делал размашистые жесты, но больше было ничего не разглядеть из-за темноты. Тени от его рук дирижировали каким-то персональным кошмаром. В общем, на борту трое раненых и один псих.
Мы разгрузили раненых в четыре утра, но парень остался с нами. Он не был ранен, по крайней мере, физически. Райкер подумал, что его стоит отвести в штабную палатку. Мы пошли туда, а он просто увязался за нами, бормоча бессмыслицу.
В штабной палатке мы сдали полетные записи и рапорт сержанту Бейли. Парень стоял в стороне, бормоча и бросая дикие взгляды в пустое пространство. Мы не пытались его остановить. С помощью Бейли выяснилось, что он не должен был с нами лететь, он должен был оставаться там, где мы его взяли. Бейли не стал вызывать его часть, а когда мы уходили, позвонил по полевому телефону в медицинскую палатку. Мы пошли искать свои палатки, а его голос затих вдали.
Кто-то разбудил меня в шесть утра и сказал, что я должен лететь. Я помню только, что я ввалился в штабную палатку и сказал: «Я не могу сейчас летать. Я летал слишком много».
Простая констатация факта. Повернувшись, я потащился прочь. За моей спиной чей-то голос сказал: «Он не может летать. Он вернулся с Райкером всего два часа назад».
И был момент наслаждения, когда я забрался под одеяло. Мой надувной матрас сдулся, но меня это не волновало. Я был достаточно в сознании, чтобы понимать: они все сейчас работают, а я завалюсь спать.
Встать меня заставили через три часа. Заставила не армия. Заставил Бог. Его метод был воплощением простоты. Просто раскалить палатку солнцем так, чтобы я выбрался. Почувствовав, что меня варят заживо, я скатился со сдутого матраса и прижался лицом к прохладной земле. Мои веки распухли так, что глаза не открывались и я весь вымок от пота. Терапия с прохладной землей не прошла. У земли, в частности, был омерзительный вкус. Хватит!
Я достал мешок, чтобы переодеться во что-нибудь чистое. Мешок лежал в этой сырой палатке три дня и пахло от него, как от корзины прачечной. Я достал комплект чистой формы, которая пахла, как грязная и переоделся, лежа на спине. Теперь ботинки. Я нашел их у стенки палатки. Палатка, как я заметил, была сконструирована с тем расчетом, чтобы удерживать влагу внутри; пока я шарил в поисках ботинок, моя рука стала мокрой. Я вновь попробовал открыть глаза, но солнце било сквозь ткань так, что выдержать было невозможно. Я завязал ботинки вслепую и через несколько минут вышел наружу, ковыляя, как франкенштейновский монстр. Я споткнулся о растяжку палатки и в ходе последующего падения глаза пришлось-таки открыть.
По расплывчатому обзору сквозь распухшие веки, я прикинул общий план лагеря настолько, чтобы понять, где сортир. Наверное, я бы нашел его и с закрытыми глазами, по запаху, но упасть туда не хотелось.
Сортиры Индюшачьей Фермы были неким подобием длинных каркасов скамеек, напоминавших лестницы. Каждый такой давал примерно четыре места, с соответствующим количеством спиленных бочек из-под масла. Особое изящество сортиров Кавалерии заключалось в том, что никаких стенок там не предполагалось. В смысле, настоящие мужики без проблем могут сидеть в центре бурлящего лагеря и срать. Никто не будет смотреть, как ты вытираешь себе жопу.
Постепенно отходя от состояния зомби, я припомнил, чем мы занимались несколько последних дней. Вчера мы с Райкером налетали одиннадцать часов, днем раньше десять, а еще днем раньше двадцать! Уйма времени в вертолете. Ничего удивительного, что я себя так дерьмово чувствовал. Новый мировой рекорд. Это уж точно. Домой меня проводят, как героя. Наверняка.

================================

На следующий день мы, как обычно, занялись делом. Меня назначили к Лизу, который собирался преподать мне один из своих важных уроков.
Мы должны были вылететь на одиночном вертолете, чтобы доставить груз фугасных реактивных снарядов из Плейку в один из лагерей спецназа милях в тридцати к югу. Снаряды, весом в 2500 фунтов, были теми же, которыми стреляли наши ганшипы. Мы часто размещали ящики с ними неподалеку от мест боев, чтобы не терять время на полеты туда-сюда.
Вертолет Ричера загрузили еще до запуска. Мы стояли на бетонной площадке рядом с металлической взлетной полосой, напротив сортира Индюшачьей Фермы. Машину так набили реактивными снарядами, что Ричеру со стрелком пришлось выбраться из «карманов» и на них едва хватило места. Я засомневался, что такой груз можно поднять в воздух, но Лиз заверил меня, что это дело верное.
Как и обычно в ходе своих уроков, Лиз отдал мне управление. Мне такое нравилось.
– Поехали, – приказал он.
Завизжал стартер, раздался знакомый вой турбины и лопасти слились в диск у нас над головой.
Когда все приборы показывали норму, я медленно поднял общий шаг, чтобы вывести «Хьюи» в висение. Без толку. Я дал полный газ, но «Хьюи», содрогаясь, стоял на месте. Мы поднимали настоящий ураган, но не сдвинулись ни на дюйм.
– Придется тебе взлетать по-самолетному, – сказал Лиз.
Если вертолет при таком перегрузе не может зависнуть, то можно облегчить шасси, подняв общий шаг и повести его вперед ручкой управления, так что он заскользит по земле на своих полозьях. И если машина будет скользить достаточно долго, то взлетит, как самолет, даже не имея возможности висеть.
Это не слишком грациозно. Я со скрежетом тащился по взлетной полосе, чтобы занять место для взлета. Шум полозьев, визжащих по стальному покрытию, отдавался во всем вертолете.
Я запросил взлет по радио и добрался до конца полосы. Толчки на стыках панелей раскачивали машину взад-вперед. Мы проехали футов сто в темпе медленного шага.
Надо было разогнаться настолько, чтобы винт начал вращаться в невозмущенном воздухе, а не в вихрях, поднятых им самим. Когда винт переходит в чистый воздух, то неожиданно дает резкий прирост в подъемной силе.
А потому я загремел по полосе, пытаясь разогнать зверюгу до нужной скорости. Казалось, что «Хьюи» сейчас развалится от этого грохота и тряски, но Лиз лишь уверенно улыбнулся с левого кресла:
– Никаких проблем.
Когда до конца осталась примерно треть полосы, перегруженный, измученный «Хьюи» все же набрал взлетную скорость и с трудом поднялся в воздух. Ричер, сидя сзади, следил за своей малышкой.
Мы хотели подняться на 3000 футов, но в ходе тридцатимильного полета я ни разу не набрал больше половины этой высоты. В ходе этого ковыляния до меня дошло, что с таким весом посадка на авторотации получится куда грубее, чем хотелось бы, если везешь больше тонны бризантной взрывчатки.
Единственный фактор, который по ходу дела действительно улучшался – мы жгли массу топлива. Когда в месте нашего назначения придется садиться с пробегом, машина станет легче.
В лагере, куда мы летели, командир доверил подбор площадки сержанту, специально обученному всяким авиационным вопросам. Однако, сержанта на месте не оказалось и его задачу препоручили помощнику, который своего дела не знал, хотя и казалось, что знает.
Мы проделали долгий, очень плавный заход на лагерь.
Я увидел помощника. Он поднял руки вверх, указывая на травяную полосу у ближнего край лагеря. Похоже, что точка, которую он обозначал, была как раз снаружи заграждения из концертины, шедшего по периметру и близ деревьев. Места для посадки там хватало, а потому я не засомневался в его инструкциях.
По мере того, как мы приближались и летели все ниже и медленнее, я добавлял мощности. Нам понадобится все, что есть, только лишь чтобы создать воздушную подушку.
Я пересек небольшую стену деревьев, окаймлявшую лагерь и сбросил скорость. От травы за заграждением меня отделяли шесть футов, и тут в шлемофонах раздался панический голос:
– Не садитесь здесь! – закричали мне. – Это минное поле!
– Минное поле! – такая новость даже на Лиза произвела впечатление.
И если на Лиза это произвело впечатление, то сам я просто окаменел. «Хьюи» неумолимо проседал к земле. Я был слишком низко, чтобы продолжить посадку, перелетев заграждение. Я поднял шаг до подмышки и ждал шума. «Хьюи», благослови его Господь, в каких-то дюймах от земли перешел в висение с дикой тряской и душераздирающим визгом двигателя. У меня в ушах ревел сигнал предупреждения о низких оборотах винта. Несколько жутких секунд мне казалось, что висение мы не выдержим. Двигатель захлебывался от напряжения. Я должен был либо уменьшить шаг, либо потерять все, а потому я уменьшил его, чтобы машина опустилась еще ниже, а у турбины появился шанс раскрутиться немножко больше. Когда полозья почти касались травы, сигнал замолчал и обороты медленно пришли в норму. Когда они стабилизировались окончательно, я медленно подтащил машину дюймов на шесть выше минного поля.
Неуставные доработки Ричера спасли нас, но проблему не решили. Впереди перед нами было четырехфутовое заграждение, слишком высокое, чтобы перелететь. Путь назад преграждали деревья.
– По крайней мере, мы не касаемся земли, – сказал Лиз.
С моей же точки зрения мы были двумя с половиной тысячами фунтов бризантной взрывчатки, которые изо всех сил пытались не соприкоснуться с бризантной взрывчаткой под нами.
В принципе, мы могли так и висеть до того момента, пока не станем легче, но на краю лагеря нас могли и обстрелять. И потом, никто из нас не знал, сколько продержится «Хьюи», даже «Хьюи» Ричера, молотя на таком режиме. Сбросить груз мы тоже не могли.
Я добавил шагу и «Хьюи» поднялся еще на фут, но стоило ему настолько выйти из воздушной подушки, как двигатель начал сдавать и машина опять просела к земле. Я попробовал так сделать несколько раз и обнаружил, что пока она снижается, из двигателя можно выжать еще несколько оборотов. Таким образом, как я понял, можно было использовать маленький довесок мощности, полученный на пути вниз, чтобы при следующей попытке забраться чуть-чуть выше. Я повторял этот маневр снова и снова и каждый раз оказывался на несколько большей высоте.
Этот прием, плюс то, что мы становились легче, тратя топливо, наконец, позволил нам поднять полозья на высоту заграждения. Но когда я попытался пересечь его, оказавшись в верхней точке, «Хьюи» просел слишком быстро. Двинувшись вперед, я потерял воздушную подушку.
И что дальше? Я сказал Ричеру, чтобы тот осмотрел местность с тыла. Он сообщил, что футах в пятидесяти позади нас стоит еще один ряд концертины. Я его даже не заметил. Я надеялся, что немного сдав назад, получу пространство для разбега, чтобы преодолеть препятствие. И я сдал назад так далеко, как мне позволил Ричер и попытался это сделать. Не вышло. Я был примерно в футе от успеха, но мне пришлось резко сбросить скорость, иначе я запутался бы в проволоке. Я отошел назад, чтобы возобносить низкое висение над минами.
– Попробуй дать правую ногу, – сказал Лиз.
Превосходно. Вот поэтому Лиз и выжил на двух своих войнах – он знал свои машины. Педали управляют рулевым, хвостовым винтом. Повернуться вправо, вместе с реактивным моментом, значит дать дополнительную мощность несущему винту.
И я вновь сдал назад. Но не помчался прямо вперед, а завис параллельно заграждению в нескольких футах, а потом сделал в его сторону резкий правый разворот. Получилось! Это и была лишняя добавка, которой не хватало, чтобы вырваться из ловушки.
Вращаясь, я пролетел над заграждением и боком приземлился на той стороне. Весь пропитанный потом, я чувствовал себя так, будто перелетел Атлантику, крутя винт своими руками.
– Неплохо, – сказал Лиз после посадки. – Надеюсь, это преподало тебе урок.
Его голос был спокоен.
– Урок? – еле выдавил я. – Какой урок?
– Никогда не доверяй «сапогу», – ответил он.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments