Hornet (a_lamtyugov) wrote in vietnamwar_ru,
Hornet
a_lamtyugov
vietnamwar_ru

Categories:

Роберт Мейсон, "Цыпленок и Ястреб"

В пятой главе Мейсон принимает непосредственное участие в боях в долине Иа-Дранг, в том числе и в той самой зоне "Рентген". Человек, который выведен у него под позывным "Сапог-6" -- не кто иной, как подполковник Гарольд Мур. Судя по тому, что пишет Мейсон, в жизни Мур был не совсем таким обаяшкой, каким изобразил его Мел Гибсон в известном фильме.

Я приношу извинения за массу стилистических погрешностей. Давно не перечитывал, сейчас выбирал отрывки и начал все это видеть.


Весь остаток дня мы летали над южным концом долины без малейших приключений. Иногда в одиночном вертолете безопаснее, чем в группе. Мы объясняли это так: противник считает, что одинокая машина ведет разведку, а потому не стреляет, чтобы не выдавать себя. Потом выяснилось, что мы постоянно пролетали у чарли над головами.
К концу дня нам сильно хотелось вернуться в роту. Они уже, наверное, были на Индюшачьей Ферме и ели в комплексе советников. В настоящей столовой.
И принимали настоящий душ. К этому времени мы с Райкером налетали шесть часов и прилично устали.
– Ночью опять будете летать со стариком, – объявил нам капитан после посадки и показал на карту. – Вот над этим концом долины, чтобы он смог разговаривать со своими людьми вот здесь. Больше нескольких часов не займет. Но потом вы остаетесь на Чайной Плантации. Полковник с вами еще не закончил.
Оказалось, что «несколько часов» – это больше четырех. Мы закончили в десять вечера. «Сапог-6» умчался в своим джипе, предоставив нас самим себе. Лен сказал ему, что наша рота и вещи находятся всего в пяти милях отсюда, но «Сапог-6» заставил нас остаться.
– Сядете там, где санитары, – сказал он Лену, прежде чем уехать; его глубокий голос хорошо подходил к мощному сложению. – Найдете тех вертолетчиков и скажете им, чтобы дали вам место, где заночевать. Вы, ребята, нужны мне здесь, на случай, если быстро понадобитесь.
В полетах на вертолете «фактор усталости» – вещь серьезная. Постоянные вибрации, оглушительный грохот и необходимость полной сосредоточенности приводят к тому, что в армии вертолетчикам запрещено летать больше четырех часов в день. Четыре часа – это совсем недурная работенка, и это вдвое больше, чем летают наши отдельные собратья-истребители в ВВС. Военная действительность, ясное дело, заставляла нас превышать этот лимит почти что каждый день. В Кавалерии налет в шесть-восемь часов был делом обычным. Мы с Леном возили «Сапога-6» десять часов подряд, и когда он исчез в темноте, чувствовали отупение. Мы так вымотались, что не хотели возиться с пайками. Единственное, что хотелось – найти вертолетчиков, о которых нам сказали и завалиться спать.
Мы их нашли сотнях в двух футов от их «Хьюи», в четырехместной палатке.
– Вот уж не знаю, почему он сказал вам нас разыскать. У нас лишних палаток нет, – заявил нам высокий уоррент-офицер. – Но можете поспать на носилках, если есть желание. Чтобы на земле не лежать.
– Ну и нормально, – сказал Лен. – Борттехник и стрелок пусть остаются в вертолете. Спать там вчетвером – это даже не смешно.
И он махнул рукой в темноту, где стояла наша машина.
– Ну тогда добро пожаловать, располагайтесь здесь, – уоррент посветил фонариком в место перед входом в их палатку. – У нас даже пончо есть, можете устроить себе навес.
– Не, и так неплохо, – ответил Лен. – Ночью, похоже, ясно будет. Неохота с этим **аться.
Я посмотрел в звездное небо. Угольно-черное, а звезды сверкали, как драгоценные камни. Они были почти такими же, как и на другом конце мира. Полярная звезда стояла ближе к горизонту. А вот Большая Медведица. Орион. В детстве я провел кучу времени, глядя на звезды. И все еще надеялся, что когда-нибудь увижу Южный Крест.
Лен звал меня уже несколько раз:
– Боб, что с тобой?
– Ничего, просто на созвездия засмотрелся.
– Короче, ты как знаешь, а я сейчас прямо стоя засну. Я пошел за этими носилками.
– Я тоже.
Но сначала я добрался до нашего вертолета и убедился, что Ричер со стрелком находятся там, где им следует быть. Потом вытащил носилки из даст-оффа. «Даст-офф» – это позывной санитарного вертолета. У меня появилась привычка называть вещи по их позывным. Взяв носилки под мышку, я пошел в сторону Большой Медведицы, в направлении палатки. Из-за нашей возни с носилками пилоты даст-оффа задержались, чтобы поболтать немного.
Было довольно тихо. Лен и высокий уоррент-офицер рассказывали о своих приключениях. Я сидел на носилках и слушал; мне почему-то казалось, что они видят мое лицо, хотя я не видел их. Посидев минутку, я решил лечь на спину и поглядеть на звезды.
Тыльная сторона ладони под моей головой прикоснулась к чему-то холодному и липкому. Я быстро сел:
– Это еще что?
Еще один пилот из экипажа даст-оффа посветил фонариком на носилки. В луч попал кусочек человеческой плоти, прилипший к зеленому брезенту.
– Их здорово нужно отскабливать, – сказал пилот. – Липкие, как я не знаю что.
Пожав плечами с профессиональным апломбом, он потянулся, чтобы отскрести его фонариком. Кусочек прилип крепко. Наконец, отодрав его пальцами, пилот выкинул в траву нераспознаваемый клочок человека.
Теперь мне не особо хотелось спать и я начал слушать.
– Одна наша машина зашла в горячую зону и взяла четверых раненых, – говорил уоррент. – Все было нормально, пока не взлетели. Прошли прямо над пулеметами. Чарли их изрешетили. Погиб и экипаж, и все раненые, когда разбились.
Его приятель с фонариком продолжал:
– А над Плейми нас сбили, – и вытер руку о штаны. – Мы сели слишком близко от траншей, которые гуки выкопали рядом с комплексом. Ребята внутри не знали, что чарли так близко. В общем, мы зашли на посадку, чтобы взять раненых. Нас достали на заходе. Убили пулеметчика. Пришлось выскакивать и драпать. Еле добежали до комплекса.
Он сделал паузу, а его напарник что-то проворчал в знак согласия.
– Вот поэтому мы больше не можем садиться в горячих зонах. Чарли считают, что красный крест – это яблочко мишени. Ни х** Женевские соглашения не уважают.
– Женевские соглашения? – спросил я.
– Конечно. Соглашение, что санитарные транспорты, даже воздушные, трогать нельзя.
– Не думаю, что чарли когда-нибудь подписывали женевские соглашения. Я знаю, что Соединенные Штаты не подписывали, – я вступил в спор против своего желания. – Дробовики тоже запрещены, но у нас в роте их целые ящики, для защиты периметра.
Я бросил этот факт на чашу весов, чтобы уравновесить обвинения в адрес чарли. Мне всегда нравилась роль адвоката дьявола и вот вам пожалуйста, я в полном смысле слова защищал нашего врага.
– Да ты вообще за кого? – спросил высокий уоррент.
– Может, оно и нехорошо звучит, – сказал я, – но если ни одна из сторон не подписала соглашение, то, наверное, одна сторона не может обвинять другую в нарушении.
– Если другая сторона – куча **аных гуков, то может, – прорычал высокий уоррент.
Мой оппонент привел интересный довод. А еще он был тяжелее меня на сорок фунтов.
– Ну, – сказал я, – можно взглянуть на дело и так.
– Да говна кусок все эти законы войны, так я думаю, – сказал Райкер. Я не видел его лица, но знал, что он улыбается.
– Согласен, – сказал высокий уоррент. – Война есть война, надо ее закончить и поехать домой.
– Может, скоро и поедем, – ответил Райкер. – Если мы прихлопнем АСВ до того, как они уйдут в Камбоджу, мы из них повышибем говно.
Райкер сделал паузу и наши хозяева одобрительно заворчали.
– А когда мы из них вышибем говно, думаю, они больше не захотят воевать и запросят мира. Захотят сдаться, пойти по домам.
– Подписываюсь, – сказал я.
Было одиннадцать-тридцать. Все устали и мы решили, что есть смысл отложить победу в войне до утра. Я поменял местами концы носилок, чтобы не лежать на пятне от куска мяса.
Лежа на спине, я вновь глядел на звезды. Такое уж занятие. Мои мысли понесли меня на другой конец мира, где Пэйшнс в это самое время должна была усаживать Джека за стол, для обеда. Когда я видел его последний раз, ему было четырнадцать месяцев и он только начал ходить, не слишком часто падая. Он любил такую игру: не делать то, чего от него хотела мама.
– Джек, пора есть, – говорила она, наверное.
– Нет, – он, должно быть, засмеялся и побежал в спальню.
– Джек, иди за стол.
Джек, хихикая, взбирался на нашу высокую кровать. Пэйшнс стояла в дверях, улыбаясь:
– Джек, сейчас же иди есть. Сейчас не время спать.
– Нет, – и он дерзко смеялся.
– Да. Вставай немедленно, – твердо сказала она.
– Вставай, – Райкер тряс меня за плечо.
– Что? – я открыл глаза, надо мной все еще стояли звезды. – Сколько времени?
Может, если намекнуть ему, сколько времени, он отстанет?
– Двенадцать. Мы летим на задание, прямо сейчас.
– На задание?
– Ага. Вставай, «Сапог-6» ждет нас у вертолета через десять минут.
Мы добрались до машины и разбудили Ричера со стрелком. Через несколько минут тени от палаток заплясали в свете фар джипа, который остановился в пятидесяти футах от нас. В ярких лучах света двигались фигуры, а перед ними колебались туннели тьмы.
«Сапог-6» с двумя капитанами в кильватере подошел к нам.
– Кто из вас командир? – спросил он резко. Свет поблескивал в капельках пота на его шее.
– Я, – сказал Райкер.
«Сапог-6» сделал секундную паузу, разглядывая в полутьме нашивку с именем Райкера.
– Мистер Райкер, в моей группе есть капитан-авиатор.
– Так точно, сэр, – ответил Райкер.
– Я хочу, чтобы вы взяли его в кабину. Пусть получит немного налета этой ночью.
– Сэр, у нас приказ не позволять кому-либо не из нашей роты водить наши машины.
Сейчас ты ему объяснишь, Лен.
– Мистер Райкер, – голос «Сапога-6» стал более гулким, – вы и ваш вертолет приданы мне. Вы в моем подчинении и я требую замены в экипаже на этот полет.
Пока он говорил, то придвинулся к Лену. Его мощная, мускулистая фигура резко контрастировала с райкеровской худобой.
– Я полагаю, что мистер… – он быстро скользнул взглядом по моей нашивке, – …мистер Мейсон должен остаться здесь.
– Не думаю, что это правильно, сэр, – запротестовал Райкер. – Боб должен летать на этом задании со мной.
– Ладно, никаких проблем, – уступил «Сапог-6». – Пусть сидит сзади.
Компромисс! Я сижу сзади? Пехотный командир не может так нас тасовать. Райкер так ему и скажет.
– Ладно, – сказал Райкер недовольно. – Он будет сидеть сзади с вами и вашими помощниками.
– Я на этот раз не полечу. Только помощник, – ответил «Сапог-6». – Он будет использовать ваше радио.
Да и хрен с ним, подумал я. Всего-то один полет. Мне так казалось, пока мы не поднялись в воздух, и только тут до меня дошло, насколько все погано. Я отдал капитану свой шлем и теперь сидел на скамейке глухой и немой. Позади меня, в «карманах» были Ричер и стрелок. У них были шлемы. Заставлю Ричера отдать его. Нет, нельзя, они должны услышать команду на открытие огня. Я чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды. Пассажир на собственном вертолете. И даже не могу общаться с кем-то на борту или на земле. Я сгорал от стыда и злости.
И вот так я сидел в темноте, чувствуя себя последним идиотом, а Райкер вел машину. В тусклом свете приборов было видно, что тупое говно, занявшее мое место, не прикасается к ручке.
Мы кружили по безлунному небу. Земля была более темной половиной вселенной, местом, где не светили звезды. Где-то внизу командир патруля говорил с капитаном. Потом капитан вызывал «Сапога-6» и сообщал, что надумал командир патруля. И так далее. Мы кружили примерно час. Я всматривался в смутные, темные силуэты внизу и следил, не увижу ли трассы. Моими единственными спутниками были неумолчный вой турбины и рев ветра.
Я почувствовал, как вертолет проседает. Поглядел на высотомер, но он был подсвечен слишком тускло. Идем на посадку? Мое сердце заколотилось. Без управления в руках я чувствовал себя, как гусеница на шелковинке.
Мы продолжали снижение; мне говорили об этом давление на уши и ослабший вой турбины. В звездном свете были заметны едва-едва различимые контуры деревьев. Мы приближались. К чему?
Трассеры возникли внезапно и пронеслись мимо нас, как серия красных НЛО, которые куда-то очень торопились. Безмолвные, беспощадные, красивые. Для летчиков пули всегда бесшумны, пока не попадут. Сначала в темноте проскочила короткая строчка, а потом пошла длинная очередь. Машина пошатнулась и мы резко отвернули в сторону.
– Что происходит?! – крикнул я в вертолетном грохоте. Если бы меня и услышали, я не расслышал бы ответа.
Я высунулся из двери и глянул назад. Трассы остались за хвостом. Нас не видели, стреляли на звук. Огонь прекратился. Это было для меня уже слишком. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким и уязвимым. И я вызвал подкрепления. Это означало, что я пообещал Богу бросить курить и никогда не ходить по бабам. И даже не буду дрочить. И даже поверю в Него, если только Он подарит мне жизнь.
«Хьюи» повернул туда, где были пулеметы.
– Ты мне не веришь! – закричал я. – Прошу тебя, Господи, черт тебя возьми, поверь мне, пожалуйста!
И пока я лежал ниц в ожидании знака, что Он меня услышал, в нас опять начали стрелять.
Ночью трассеры яркие. Они сверкают сильнее и кажутся ближе, чем днем. Меня дергало лишь от того факта, что я нахожусь в одном небе с трассой. Струя пуль шла почти в лоб, это означало, что целятся в нас. Если вы видите трассу сбоку, то она направлена куда-то еще. Райкер резко накренил машину, уходя с их дороги. Светящийся поток тщетно прошел по темноте позади нас и иссяк. Райкер продолжил разворот и направился обратно, на Чайную Плантацию.
Ну, все! Больше я сзади не летаю!
Когда мы коснулись земли, я выскочил наружу и рывком открыл левую дверь, за которой сидел капитан.
– Капитан, больше ты ни секунды не полетишь! – крикнул я, изумившись сам себе. Я не был настроен на дискуссию. Мы стояли рядом с заправочной емкостью и сзади на меня светили фары джипа. Капитан был напуган. Он посмотрел на меня, передал мне мой шлем и сказал:
– Не волнуйтесь. Мне хватит.

============================

Наутро Господь сказал: «Да будет свет, а еще пусть Боб и Лен отправятся домой и выпьют кофе». С рассветом азарт пропал и я внезапно почувствовал себя истерзанным. До меня добиралась постоянная, неумолимая сонливость, характерная для этого времени суток. Я сделал фантастический заход на Чайную Плантацию и дал козла на посадке. Глядя на мои усилия, Райкер хихикал, как пьяный. Я тоже начал смеяться. Но это не был веселый смех, скорее, какие-то всхлипы с улыбкой. Пока мы сидели в кабине, капитан дотащил свои рации до джипа. Потом обернулся и провел по горлу, потому что двигатель «Хьюи» еще крутился на рабочих оборотах. Капитанский жест показался мне невероятно смешным, и я уже нажал кнопку, чтобы сказать об этом Райкеру, но тот меня опередил:
– Видал, Боб? Парень зарезаться хочет! – о-о, вот уж выдал, так выдал. Мы истерически захохотали и смеялись до тех пор, пока все не заболело.
Ричер подошел со стороны двери Лена и пожал плечами.
– Что случилось? – спросил он.
Я утер слезы и заглушил «Хьюи».

============================

Мы летали в одиночку по долине между Плейми и массивом, доставляя небольшие патрули в новые места. Мы вымотались настолько, что осторожность, мастерство и даже страх оставили нас, пока мы грохались на свежие зоны, в одиночестве и без прикрытия. После завтрака я чувствовал себя неплохо, но к десяти утра опять начал делать «прангинг». И Лен тоже. Неофициальный термин, который мы выучили в школе, описывающий и звук, и то, как расходятся полозья при очень жесткой посадке . Такой, за которой следует неприятный взгляд инструктора. Или увольнение с работы. Я терял способность сосредоточиться. Я выполнял заход на ровное место и потом просто тупо сидел, пока земля не била по полозьям. Этот удар взбадривал меня настолько, что я мог сделать более-менее нормальный взлет. Но когда полет длился больше десяти минут, я вновь начинал угасать. Мы менялись с Леном каждые полчаса. Оба гнили на глазах.
В полдень исполнились двадцать четыре часа с того момента, как мы покинули зону Гольф. Казалось, прошел месяц. Почти двадцать из этих двадцати четырех часов мы провели в воздухе. Ничего удивительного, что при «прангингах» мы хихикали. Усталость вызывала помешательство.
Мы летали весь остаток дня и начало ночи. Я не помню дозаправок. Я не помню посадок. Я не помню, кого и куда мы доставляли. Я не записывал число вылетов или что-то еще, что было положено делать. Потом нам говорили комплименты насчет того, как хладнокровно мы вели себя под огнем. Я не помню даже этого огня.

============================

– Взлетайте. В пяти километрах отсюда джип подорвался на мине.
Ричер, только что открывший кожух турбины для какой-то проверки, захлопнул его с грохотом, мы четверо вскочили в вертолет и я запустился. Когда машина уже приподнялась на полозьях, к нам вскочил медик.
Пока мы мчались над верхушками на 120 узлах, медик доложил ситуацию по микрофону Ричера:
– В джипе было шесть человек из артиллерийской бригады. Двое на передних сиденьях живы. Остальные четверо либо ранены, либо убиты. У них есть рация, так что они могут говорить с нами.
Я увидел дым, поднимающийся в месте, соответствующем координатам, которые медик написал у себя на ладони шариковой ручкой.
– Вот они, – сказал я.
Мы приземлились перед джипом, или перед тем, что от него осталось. Он был скручен, как поломанная детская игрушка. Края смятого и разорванного металла дымились. Джип был уничтожен снарядом гаубицы, закопанным на дороге и подорванным дистанционно. Садиться перед ним было глупо, там могли оказаться и другие мины. Это был один из тех случаев, когда мы доверили людям на земле выбрать место посадки. К моей двери подбежал сержант. По выносному микрофону он сообщил, что двое парней сзади еще живы.
– Мертвых берем? – его глаза были широко открыты.
Мы кивнули. Они начали погрузку. Двое раненых были без сознания, изорванные, окровавленные, серые.
Одному из убитых оторвало ногу со штаниной. Остального трупа я пока не видел.
Неожиданно меня охватил какой-то журналистский инстинкт и, пока несли раненых, я сделал несколько быстрых снимков. Я сфотографировал «сапога», несущего оторванную ногу, и вдруг до меня дошло, чем я занимаюсь. Я остановился. Это выглядело, как самое страшное нарушение личной тайны. Больше я никогда не снимал раненых или мертвых.
Извернувшись в своем кресле, я наблюдал за погрузкой, давая Ричеру указания по переговорному устройству. Человек, потерявший ногу, потерял еще и яйца. Сейчас он лежал голый в грузовой кабине, разлохмаченный обрубок его ноги торчал из двери. К расщепленному обломку кости прилип ком земли. Я отвел взгляд от его паха, потом все же глянул. От мошонки остался лишь лоскут кожи. Райкера, похоже, мутило. Как выглядел я сам, не знаю. Я сказал Ричеру, чтобы тот отодвинулся от двери – мог выпасть. «Сапоги» в спешке бросили ботинок с ногой внутри в грузовую кабину. С верха разорванного шерстяного носка капала кровь. Медик запихнул ногу под сиденье.
Обернувшись, я увидел растерянного рядового, идущего сквозь клубы дыма. Он нес за волосы голову какого-то своего знакомого.
– Голова? Голову берем? – спросил я Райкера.
Парень посмотрел на нас и Райкер кивнул. Голову бросили внутрь вместе с остальными частями. Медик, не глядя, отправил окровавленную голову под сиденье, пнув каблуком по носу.
– Тело никак не найдем! Может, не будем задерживаться? Головы не хватит? – прокричал «сапог».
– Хватит. Более чем! Взлетаем! – ответил Райкер.
Я летел к Плейку так быстро, как только мог лететь «Хьюи». Ричер сообщил мне из «кармана», что Одноногий скользит к краю пола. Я ответил, чтобы он сказал медику. Медик поставил ногу на кровавый пах Одноногого. Так он скользить перестал, но клочья кожи на обрубке заполоскались на ветру, разбрызгивая кровь наружу и на Ричера, сидевшего за пулеметом.
«Сапог» плакал. Один из раненых, его друг, только что умер. Второй был едва жив. Я хотел разогнаться до тысячи миль в час.
Райкер радировал на землю и нам дали посадку в лагере Холлоуэй без промедления. Мы вихрем пронеслись мимо вышки и приземлились на красном кресте рядом с недавно поставленной госпитальной палаткой. К нам бросились санитары с носилками.
Я увидел, что недавно у них было немало работы. Рядом с госпитальной палаткой лежала куча трупов американцев.
Умер второй раненый.
Мы проиграли гонку.
Техника санитаров состояла в том, чтобы скрестить трупу руки а потом, с переворотом, стряхнуть его с пола кабины на ожидающие носилки. Я глядел, как двое специалистов выгружали Одноногого. Они бросили его на гротескную кучу брезента. Солнце сверкнуло на его золотом браслете. Специалисты смеялись. Не знаю, над чем. Может, они так привыкли к своей работе, что она казалась им смешной. А может, это был нервный смех. Но так или иначе, их беспечность стала для меня последней каплей. Я выскочил наружу и преградил им путь, прежде чем они добрались до палатки. Я остановил их на месте и орал, орал, орал.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments